Ветеран войны Николай Поротов: «Я все равно хочу жить»

Несмотря на все испытания и лишения, ветеран войны Николай Поротов сохранил жизнелюбие

Взрослеть пришлось быстро

- Словами все пережитое не передать... Я вот все думаю, как мы терпим? Как это все не перевернулось там? - как будто вычерпывает рукой боль из груди седовласый мужчина. И сам себе отвечает. - Наверное, мы закаленные были. Мы от родителей здоровых рождены были - генетика дала о себе знать.

Николаю Тимофеевичу Поротову 91 год. Взрослеть ему пришлось быстро, как и многим в то время. Когда выпускнику 10-го класса пришла повестка, уже целый год шла война. И мальчишка из станицы Подгорной близ Георгиевска отправился на борьбу с врагом.

- Меня послали в военное училище в Орджоникидзе. Когда немец подходил к городу, нас отправили на Клухорский перевал, на границу с Грузией. Там мы пробыли недолго: в бой не шли, держали заслон, чтобы не пустить пулеметы, пушки и другое вооружение. И они не прошли, - вспоминает фронтовик.

Войска противника стремились через Клухорский и Марухский перевалы достичь Черного моря и захватить нефтяные месторождения. Но здесь фашисты встретили ожесточенное сопротивление в разы уступавшей им в живой силе и технике Красной Армии.

- После перевала нас отправили на моздокское направление под Орджоникидзе, - продолжает Николай Тимофеевич. - В северной части Северо-Кавказского фронта немцы изменили тактику и решили пойти уже с восточной стороны Кавказского хребта. Обойти Орджоникидзе, Грозный и - в Закавказье. От Наурской до Моздока 55 километров, больше двух месяцев мы сдерживали врага на этой линии. Наступать не могли - только начнем, они нас сшибают. Мы сидели в окопах, стреляли, отбивались как могли, чтобы наступление немцев не продолжилось.

Тогда в 1942-м под Моздоком 18-летний парень впервые увидел свою будущую жену. Полк, где она была комсоргом, направлялся в Грозный. - Ну, приехали они, смотрю, идет, - улыбается ветеран. - Девчонка она такая красивая была, приметил ее и говорю: «Привет! Ты откуда?» - Я ставропольская, из Благодарного. - Как ставропольская? Я тоже ставропольский! А как тебя зовут? - Паша, Прасковья.

На этом пути парня и девушки разошлись. Прасковья отправилась в Грозный, а Николай остался защищать Моздок.

Лицом к лицу с армадой фашистов

- В одной из попыток отодвинуть врага со мной был друг Николай Воронин. Я ему говорю: «Коля, кроме нас самих, нас никто не будет спасать». А пулемет по нам все время бьет с дота. У нас какое оружие? ПТР (противотанковое ружье) и автомат ППШ, из которого стрелять можно было только по воробьям. Мы ночью в сторону огня стреляли из ПТРа, но вслепую не попадешь же. Говорю Николаю: «Давай мы утром уничтожим их», а он продолжает. Зима стояла - декабрь, холод... Мы утром заскочили с ним с тыла и пошли по немецким траншеям, которые вели к доту. Там на треноге стоял пулемет. Рядом унтер-офицер и два немца-солдата. А мы вооружены как?! Лимонка, граната противотанковая, автомат да у Николая еще ручной пулемет. Немец продолжает лупить, но нас не видит, мы же в траншее. Бросаю гранату, а она не попала туда, а легла на бруствер и взорвалась. Немцы присели, и в это время мы с Николаем туда бросаемся, - глаза Николая Тимофеевича горят так, будто он снова переживает ту схватку с врагом. - Мы были разъяренные, тем более что видели, как они издевались над нашими солдатами. Помню, один крикнул: «Mein kinder», то есть дети у него, дескать, не убивайте. Но тут уже не остановишься. Я из автомата несколько очередей выпустил. Унтер-офицер был в шубе. Я взял у него маузер, немецкий нож, снял именные золотые швейцарские часы «Феста», забрал маленькие карты и губную гармошку. А Николай говорит: «Я возьму шубу». Отвечаю: «Коля, не бери. Убьют тебя». Снайперы все время следили за теми, кто в шубах, их же командиры носили. Но друг сказал, что слишком замерз. Потом его снайпер так и убил.

Тяжело приходилось по сути еще мальчишкам и потому, что стояла суровая зима - до минус 30 мороза. Курсанты в своих легких шинельках, хлопчатобумажном белье и английских ботинках практически вмерзали в землю.

- В английских ботинках подошва была не кожаная, а прессованная, из картона. Внутрь вставлена стальная пластинка, чтобы не ломалась. Когда мороз, подошва замерзает, невозможно стоять. А когда в окопе костер разожжем погреться, тоже невозможно - накаляется. В общем, было не очень уютно, тем более что все время мы были под огнем. Но воспоминания о лишениях не самые страшные и тяжелые.

- Там же степи, песчаная почва, окоп особенно не выкопаешь. Так вот, как пойдем в наступление, третьей части людей нет. Пополняли постоянно. На наше поколение выпала эта армада фашистская...

Ставропольский ветеран (в центре) был лично знаком с маршалом С.М. Буденным

Страх или робость?

Спрашиваю Николая Тимофеевича: «Страшно было?».

- Конечно, а как иначе? Не знаю, страхом это назвать или робостью... Пока еще в окопе сидишь, никакой робости нет. А когда уже дали сигнал в наступление, лупят из пулемета, самолеты летят и ты идешь туда, на огонь, бьется сердечко. Почему? Потому что в тебя стреляют, и ты идешь стрелять - кто кого. А потом, когда уже поднимаешься «За Родину!», «За Сталина!», ты уже этого не чувствуешь.

За три дня до наступления курсантов предупредили, что будет поддержка и с земли, и с воздуха. Они были готовы ко всему, но не к тому, что произошло. Николай Тимофеевич говорит, что раньше об этом не рассказывал, а теперь считает, не к чему скрывать:

- Самолеты загудели, артиллерия пошла, танки «Т-34» справа и слева. А тут на нас три немецких танка поперли. Мы из ПТРов начали по ним бить. А танк-то подбить не так просто: нужно или в гусеницу попасть, или в бак с горючим, иначе снаряды просто с искрами отлетают. Мы два танка подбили, а один остановился, открылся люк, и по-русски оттуда кричат: «Ребята, кончайте. Я из такой-то части. Здесь нормально служится. Все равно вам всем капут». Возможно, это была запись - пропаганда у них работала. А может, действительно были дезертиры. И вот некоторые бойцы штыки в землю - и пошли. Мы по ним из пулемета. Немцы из третьего танка выскочили и убежали, даже не забрав два других подбитых, хотя не бросали технику - утаскивали на ремонт. Командиру сообщил потом, как дело было. Он сказал, что все правильно сделали. Тогда о 227-м приказе Сталина «Ни шагу назад!» на Кавказе еще не знали, потому что связи не было, но обстоятельства складывались так, что принимать решения приходилось быстро.

Мир после войны

В конце 1942-го боец Поротов получил осколочное ранение и контузию. После бакинского госпиталя Николай Тимофеевич служил в Иране. Победу встретил уже в Финляндии на военной базе «Поркалауд». Оттуда же и демобилизовался в 1947 году. Домой вернулся с наградами - медалями «За оборону Кавказа», «За отвагу», «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941 - 1945 гг.» и орденом Отечественной войны I степени. Судьба снова свела его с Прасковьей уже после войны на пленуме райкома комсомола в Ставрополе. Она была секретарем райкома комсомола в Благодарном, а он - в Георгиевске.

Молодая семья фронтовиков Поротовых.

- Ну, обнялись мы, вроде как старые друзья, а там ведь только мимоходом виделись... Ну и все, - отчеканивает старый солдат, как будто говорит о чем-то само собой разумеющемся, - в итоге поженились в 1948 году. Прожили вместе 40 лет. На фронте самая сильная любовь, потому что мы жертвовали друг другом. Вместе вырастили хороших детей, ученых. Они - внуков и правнуков. Уже 27 лет, как Паша умерла...

На стене их квартиры, где Николай Тимофеевич теперь живет один, висит большой черно-белый портрет его молодой жены, перетянутый черной лентой. Целая полка заставлена семейными фотографиями. Старый солдат вынес еще и самую страшную утрату для родителя - пережил старшего сына. Но все же вкус к жизни не потерял:

- Вот люди иногда говорят, что жить устали, а я не понимаю, как это может быть? Мне вот уже сколько лет, а я все равно жить хочу.